ЖИЗНЕОПИСАНИЕ СХИАРХИМАНДРИТА ХРИСТОФОРА

(Евгений Леонидович Никольский, 1905-1996)

Из книги «Схиархимандрит Христофор» иеродиакон Авель (Семёнов),
Москва 2007

Человеческое свидетельство ничтожно против того, что свидетельствует благодать. Как благодати не может быть меры, когда она являет знамения Божии, так и подлинный облик тех, в кого она вселилась, обитала, действовала, не может быть описан. Как описать то, что не может быть описуемо? Как показать то, что скрывается за горизонтами этой грешной земли и уходит своими истоками к Престолу Господню? Поэтому мы и молимся: «Твоею благодатию узрю и аз неприступныя Твоея славы доброту неизреченную, со всеми святыми Твоими»[1]. Единственное, что нам может помочь увидеть в истинном свете душу великих старцев – это божественная благодать, которую они искали, бросив всё. К ней же потечем и мы, молитвенно испрашивая её у Всемилостивого Бога, дабы узреть облик великого старца и усердно подражать его жизни, чтобы и нас Господь сподобил достигнуть его веры, смирения и любви.

Жизнь монахов сокровенна, а старцев ещё и глубока. Эти сокровенность и глубина поражали тех, кто знал отца Христофора. При всей своей открытости, простоте, он был не от мира сего, и эта его надмирность была печатью, лежавшей на всей его жизни. Он сам говорил, что любовь к Церкви и желание отдать ей свою жизнь были его призванием с детских лет. Впитавший веру с молоком матери, воспитанный в вере, с пелёнок познавший алтарь и Божию службу и помогавший отцу в храме, он знал, что пастырь, как пишет преподобный Иоанн Лествичник, – это прежде всего молитвенник за свою паству.

Первым учителем молитвы была его мать, Клавдия Семёновна (в монашестве Мария), которая после трудового дня, отложив житейские попечения, до глубокой ночи изливала Богу своё сердце и обязывала детей молиться и за всё Бога благодарить. Она была душой семьи, её очами, принимала странников, кормила нищих, в материальных нуждах помогала односельчанам, была выразителем всех семейных радостей и печалей – такое у неё было любящее сердце. Именно за эту любовь, за эту жажду Бога Господь даровал ей дар прозорливости.

Вторым учителем молитвы был его отец, протоиерей Леонид, проводивший долгие уставные службы. Они научали Евгения с младенчества, что молитва – это труд, труд, труд, непрестанное Богопредстояние.

И, наконец, главным учителем молитвы в его жизни стал Сам Господь, очи Которого на праведных и «уши Его в молитву их» (Пс. 33, 16). Евгений не из книжек, а опытно познал, что молитва – это двери в тайны Божии. Это сокровенное Божие водительство отец Христофор пронёс через всю жизнь, оставляя в недоумении даже келейниц батюшки: как он может разговаривать с людьми и одновременно молиться? Когда он уходил в молитву, он не просто не замечал окружавших его людей, а, к удивлению всех, как бы растворялся, он явным образом отсутствовал, напоминая о себе только предстоящей плотью. Особенно это наблюдалось, когда он молился о нуждающихся по чьей-либо просьбе. Посетителей батюшки это ставило в неловкую растерянность, а келейница, монахиня Михаила, говорила уже привычно: «Не обращайте внимания. Батюшка ушёл в молитву».

Молитвою своею батюшка неоднократно вызывал дождь, остановил смерч, шедший на Тулу, – это было в 60-х годах XX века. Усмирил однажды бандитский мир, затеявший свои «разборки», и много-много раз разрушал бесовские козни экстрасенсов и колдунов типа Кашпировского, которые под конец жизни великого старца буквально наводнили Россию. Батюшка тогда многим давал старинное правило: от воздействия колдунов и экстрасенсов по сорок раз в день читать 26-й псалом, он самый страшный для них.

Насколько высока была его молитва, говорит следующий случай. Уже после службы к нему протиснулась одна женщина. Плачет, заливается слезами и жалуется, что муж очень сильно пьёт: «А хороший-то, – причитает, – добрый». Батюшка остановился, и прямо тут же, при народе, как бы окаменел, все почувствовали, что его не стало и он как-то весь устремился в небо. Народ притих, женщина стоит плачет, и сколько это продолжалось, неизвестно. А когда батюшка «пришёл в себя», благословил женщину, и все пошли дальше. Но только с того дня, как потом рассказывала эта измученная страдалица, муж абсолютно перестал не то что пить, а даже выпивать. И вот уже милостью Божией много лет так.

Молитва была его любовью. Любящий Бога любит и молиться Ему. Батюшка так и говорил:

– Молитву надо любить.

Вот он и молился, являя собой величайшее таинство молитвы. В храме – молитва, в келии – молитва. Батюшка говорил, что молитва – мать, царица всех добродетелей. На начальную молитву «Царю Небесный» он всегда становился и воздевал руки к небу как на литургии, и было видно, что он реально предстоял перед Кем-то неземным и в то же время наполняющим всё: эту землю, это небо, весь космос. В эти мгновения он был величествен, несмотря на свою старость, свои седины, какая-то недосягаемость была в нём, он уходил в небо и был весь небесный.

Многим он таким и запомнился – человек молитвы. Она раскрыла перед ним ближнего, он стал видеть человека, а в человеке Бога, ибо Господь любящих Его вознаграждает взаимно, светом от Света, просвещением от Просвещающего, ведением от Всеведущего. Это только здесь, на земле, среди нас, грешников, встречается безответная любовь. В Боге такого не бывает, Бог нас возлюбил прежде, чем мы Его познали и стали отвечать взаимностью. И Бог дал Евгению Свою Любовь, и знамением её явилась благодать молитвы, благодать пророчества, благодать исцелений.

Казалось бы, жизнь уходит, человек угасает, его, слепого, медленно-медленно ведут под руки в храм, он не в состоянии был самого себя обслужить, его раздевали, облачали, одевали, даже косичку заплетали, давали в руки чётки, он был весь белый от седан и немощей, наверно, не столько своих, сколько человеческих, но в храме… В храме на службе он преображался, несмотря на свои 90 лет. Он с такой силой давал возгласы, он так громко, выразительно и проникновенно читал Евангелие, что это никак невозможно было совместить с его возрастом и болячками. «Благословенно Царство» из его уст слышалось как голос с небес, и всё его предстояние перед престолом воспринималось как служение горнего мира. С ним и все молящиеся чувствовали, что время исчезает, нет ни прошлого, ни настоящего, а наступает иная реальность нескончаемого будущего восьмого дня, когда новая земля и новое небо станут одним, и не будет уже этого условного, но привычного разделения на Церковь земную и небесную. Когда батюшка служил, с ним предстояли Ангелы и всё православное человечество. Наступали те незабываемые минуты божественной литургии, когда молящиеся были у ног со Христом, на Голгофе, на месте Его вечной славы – горнем Иерусалиме.

Некоторым Господь показывал дар его молитвы, но, вспоминая об этом, они даже не могли словесно выразить виденное: такая была в этом недосягаемость. Одна женщина видела его стоящим у престола на полметра от пола в воздухе: батюшка возглашал «Благословенно Царство», и неизреченный свет, исходящий от него и вокруг него, пронизывал в этот момент и весь алтарь, и всех молящихся в храме. А некий насельник Оптиной пустыни заметил: «Я бы тогда и не вместил, что бы он мне сказал о молитве».

Молитва была его жизнь. Он даже любимого кота приучал к молитве: когда кот вовремя приходил на молитву, батюшка давал ему немножко валерьяночки, а когда опаздывал – не давал. Любил батюшка и ежей, всегда кормил их в одно и то же время: постучит палочкой по тарелочке – и они выползают. В последние десятилетия, когда батюшка не мог уже класть поклоны, он выполнял правило своё по чёткам: лежал и перебирал чёточки. В это время к нему никто не подходил, пока не закончит.

Но молился батюшка со слезами. От людей он старался это скрывать, и догадаться об этом можно было по мокрому круглому коврику, протёртому от безчисленных поклонов. Ауж когда говорил о России, слёзы сами собой текли, их невозможно было сдержать, и батюшка содрогался от рыданий. Это только не имеющие понятия об истинной молитве думают, что настоящая молитва – это сладость и духовный мёд. Батюшка был далёк от этого. Фимиам от мук не избавляет. Поэтому батюшка в молитве плакал, для него было чуждо искать в ней утешения, она была следствием его покаяния. Он считал себя великим грешником и частичкой нашей великой, грешной России и говорил, что без слёз и коленопреклонённой молитвы и мы, и Россия погибнем. Он видел грех, оттого и плакал, зная, что без слёз нет помилования. Чему радоваться, чему утешаться, когда народ погибает от безверия, пьянства, ругани, плотских наслаждений? И батюшка в молитве часто изнемогал, обезсиленным ложась на кроватку или садясь на стульчик. Недаром говорится: молиться – всё равно что кровь проливать.

Дар пророчества Господь дал Евгению ещё до войны. По воспоминаниям одного Лаврского архимандрита, его покойный отец, живший в Туле, обратился к Евгению Никольскому за советом: какой дом в городе купить. На выбор было два дома – один добротный, а другой похуже, и Евгений ответил:

– Не тот, а вот этот, – и указал на тот, что похуже.

Отец послушался и купил указанный дом. А потом оказалось, что во время одной из бомбёжек на подступах немцев к Туле снаряд в точности попал в дом, от которого отвёл батюшка.

Впоследствии Господь дал отцу Христофору и дары исцелений, их множество, их настолько много, что воспоминания о чудесах порой превращаются в обычную информационную сводку. Однако те, кто их получал, были не только живыми свидетелями невероятного, но и очевидцами того, что чудо для отца Христофора было нормой. Это было как бы естественным состоянием его благодатной души, за которым сокровенным от глаз таился неимоверный аскетический подвиг воздержания и молитвы. Ею-то он и исцелял.

Рассказывали случай, как он одного человека, умершего в реанимации, воскресил. Духом узнал о его предстоящей кончине, внезапно пришёл в реанимационную, покропил Крещенской водой, потом нагнулся и три раза прямо в уста дыхнул. Покойник зашевелился, а батюшка тут же убежал.

Высота такой духовной жизни сотворила отца Христофора в дитя. Чудеса и невозможно совершать иначе, как только по-детски. Он был настолько прост, настолько доверчив и искренен, что собеседникам казался открытым как на ладони. Для всех он был своим. Поэтому появившиеся несколько статей о нем смогли донести совсем немного, оставив читателям небольшие светлые воспоминания и биографические данные с его послужным списком и наградами[2]. Единственно возможной попыткой преподнести последующим поколениям духовный облик старца является свидетельство самих очевидцев его жизни, его поучений, пророчеств и чудес.

Мы попытались собрать эти жалкие крохи воспоминаний оставшихся в живых духовных чад батюшки и всех тех, кто прибегал к нему, дабы память об этом великом человеке осталась не в могильном холмике и кресте, а в ярких и живых свидетельствах. И нужны они нам не для того, чтобы прочесть, подивиться и отложить на полку, а подражать ему, ибо старцы живут ради нас. «Поминайте наставников ваших, которые проповедовали слово Божие, и, взирая на кончину их жизни, подражайте вере их» (Евр. 13, 7).

Воспоминания чад батюшки во многом уникальны, иногда неправдоподобны, а часто носят и мистический характер. Приводимые во множестве сны, видения и откровения свидетельствуют не о прельщённости человека, ибо они исходят не от одного, а от многих десятков различных людей, а свидетельствуют о божественном дерзновении самого отца Христофора, его любви и попечении о своих чадах, и стремлении самих очевидцев и всех, кто у него окормлялся, ко спасению и духовной жизни по примеру любимого батюшки.

Описываемые чудеса при его жизни и по смерти – это живое свидетельство веры, причём их особенность в самом евангельском характере совершения. Господь их творит молитвами батюшки Христофора, невзирая на духовное состояние обращающегося и его воцерковлённость, – была бы вера. Именно эта вера и делает нашу жизнь живой в духе, реально действующей и реально наполняющей земное существование потребностью небесного, жаждой Богообщения. Предстательство святых имеет целью в первую очередь соделать веру во Христа главным свойством жизни.

Святитель Иоанн Златоуст пишет, что человек не должен спокойно жить, он всегда должен быть на страже. Вот таким стражем и был для своей паствы отец Христофор. Он был истинным пастырем, воином Христовым, Ангелом Божиим, вооружённый мечом Евангелия, щитом веры, забралом надежды, копием молитв. Он за каждую словесную овцу клал душу, как и Христос, потому и жизнью своей явил воплощение веры и главный плод её – святость.

*     *     *

Родился отец Христофор (Никольский) в деревне Семёновка Липецкой области (районный центр г. Грязи) 3 февраля 1905 года. Тогда это была Тамбовская губерния, Липецкий уезд. Впоследствии деревню переименовали в Плеханово в честь известного и богоненавистного революционера, потому что там было его имение.

В деревне стоит большой и величественный храм во имя Святителя Николая. Этот храм строил дедушка Евгения Никольского, протоиерей Симеон. Очевидно, по храму Свт. Николая их род и носил фамилию Никольских, да и храм стал родовым. Прямо за деревенским кладбищем добывали глину, формовали, обкладывали соломой и обжигали. На храм отбирали самый лучший кирпич. А проверяли так: когда подвозили на подводе кирпич, брали десяток, поднимали и бросали о кирпич, лежащий на земле, и, если хоть один раскалывался, браковали всю подводу, и она шла для постройки крестьянских домов. А также ездили по всем окрестным деревням и собирали яйца для добавления в раствор яичного белка. Рядом с каменным храмом стоял и деревянный, но его в годы безбожных пятилеток разрушили. Село было большое. Вокруг храма была площадь и находились торговые ряды, в которых продавали все с окрестных сёл. Поэтому и храм построили большой, чтобы все вмещались.

У протоиерея Симеона и его супруги Варвары была только одна дочь, Клавдия. Она родилась в 1880 году. Чтобы сохранить священнический род, замуж её отдали за дьякона Богоявленского храма, находящегося неподалёку села Бутырки, отца Леонида Васильевича Никольского. Выйдя замуж, Клавдия родила восьмерых детей, среди них Валентин, Александр, Наталья, Надежда и сын Евгений, будущий схиархимандрит Христофор.

Зять был рукоположен во священника, и после смерти отца Симеона принял храм в Семёновке, и служил в нём. Похоронены дедушка отец Симеон и бабушка Варвара за алтарём Никольского храма, в склепе. Здесь же упокоились и сестра бабушки, Лидия, и два младенца – Николай и Мария.

В Семёновке в послевоенные годы одно время возле церкви был колхозный ток, зерно привозили, молотили, а в церковь засыпали. Крестов над могилами дедушки и бабушки уже не было – всё сровняли, а со временем и забыли, что тут захоронения. Когда рыли канаву, сооружая ограждение вокруг тока, наткнулись на кирпичный склеп. Это было как раз напротив алтаря. Склеп вскрыли. Один рабочий из любопытства туда спустился, увидел священнический крест, подумал, что золотой, и взял. Отец Христофор потом говорил, что крест был не золотой, а медный или серебряный, золотой не клали. Но рабочий за своё кощунство вскоре умер.

– Не надо было брать, – говорил отец Христофор.

Потом приехал директор совхоза Юрцов и распорядился закрыть склеп, как положено, и оставить всё как есть.

Об отце Леониде одна 88-летняя старушка из деревни Плеханово вспоминает: «Он всех поодиночке исповедывал, общей молитвы (исповеди) не было. Вот утром пройдёт служба ранняя до 9 часов, и шли в дома, что около церкви, греться, потому что церковь не топилась. Чуть-чуть отдохнут, 15-20 минут отогреются, и начиналась основная служба (литургия). Службу вёл долгую. А в престольные праздники в трапезной ставились столы и наливали по 100 грамм мужикам. И вот дядя Ваня Мишанин (он был алтарником) всё это мне рассказывал. Храм был полный. Мужчины стояли справа у Распятия, старушки у кануна, а молодые (женщины) слева. Каждая улица стояла на своём месте. А утром звонари всех близлежащих храмов перезванивались (Бутырская церковь, Молежская церковь и Щёлковская). Колокола были огромные, очень слышно было. У нас звонкий был, в Бутырской –  бас».

Семья Никольских была очень гостеприимная и религиозная. Мама Клавдия Семёновна вообще была душа-человек. Любвеобильная, милостивая, нищих, странников – всех всегда примет, всё отдавала, последнюю одежду даже, это потом делал и сам батюшка. Но тогда они богато жили. Работала она учительницей, и почерк у неё был очень красивый, чёткий, как говорят каллиграфический. Она до самой кончины присылала сюда из Калуги знакомым письма. Прожила до 92 или 93 лет и незадолго до смерти приняла монашество с именем Мария. Отец Христофор маму очень любил, где бы ни служил на приходах, она всегда жила при нём. Сама обшивала батюшку, и до самой его смерти сохранилось белье, сшитое её руками. Он её сам и постригал по благословению Владыки Антония (Кротевича)[3].

Дочери играли на пианино, да и сам Евгений мог играть. Обладал очень хорошим слухом и голосом. До самых преклонных лет он нередко подходил к фисгармонии, которая у него была, и пел, сам себе аккомпанируя. У него даже были свои духовные произведения, например, «Святый Боже».

По настоянию Владыки Ювеналия (Пояркова)[4] из Калуги батюшка привёз своего близкого друга, архимандрита Тихона (Лядичева), фронтовика, с орденами, очень музыкального человека. Отец Тихон управлял хором в кафедральном Всехсвятском соборе, и батюшка очень часто вместе с ним встречался, они пели от души церковные произведения. Бывало, отец Тихон придёт со службы усталый, разбитый, больной, а батюшка говорит:

– Ничего-ничего, сейчас чайку попьём… А ты помнишь, как в Калуге отец протодиакон такие нижние ноты брал…

Слово за слово – и оба начинали вспоминать, забывая о немощах, усталости, отец Тихон садился за фисгармонию, и начинали они в два голоса петь. Наступали незабываемые минуты духовной радости… Отец Тихон скончался при Владыке Максиме (Кроха)[5].

Нередко батюшка во время совершения евхаристического канона сам пел в алтаре. Когда хор заканчивал петь одну строчку «И мо-лим-ти-ся Бо-о-же на-аш…», батюшка своим красивым тенором подхватывал и пел протяжно соло у престола:

– И мо-лим-ти-ся Бо-о-же на-аш…

Брат Александр стал военным, жил в Москве, потом служил в ракетных войсках. Он как-то отделился от них. Впоследствии отец Христофор благословил матушку Евфросинию к нему съездить вместе с отцом Владимиром Патриным, когда брат заболел (у него был инфаркт). Он жил под Люберцами. С помощью батюшкиных молитв он исповедовался, пособоровался, причастился, с этим и отошёл ко Господу. Своих духовных чад отец Христофор просил молиться за воина Александра. Брат Александр был очень похож на батюшку: одно лицо и один голос.

А сам Евгений, будущий схиархимандрит Христофор, родился болезненным, с врождённым пороком сердца, и впоследствии печать болезни была спутницей всю его жизнь. Из-за болезни его не взяли служить в армию: медицинская комиссия РВК признала его негодным, и он с 1943 года получил инвалидность III группы и пенсию по инвалидности.

Начальное образование, как писал отец Христофор в своей автобиографии, он получил в своей сельской школе, где учился два года. По окончании школы был определён в гимназию города Лебедянь, в то время Тамбовской губернии. Когда молодой Евгений учился в четвёртом классе гимназии, грянула революция, её сатанинское дыхание быстро разнеслось во все уголки страны. Гимназия вскоре была преобразована в Единую трудовую школу 2-й ступени, Закон Божий перестали преподавать. Евгений проучился ещё три года (всего семь лет), окончил школу в 1921 году и получил среднее образование.

Он был очень одарённый, технические специальности ему хорошо давались, поэтому с благословения родительского он пошёл учиться дальше. Был принят в Воронежский индустриальный техникум и окончил его в мае 1927 года с получением звания техника по электротехнической специальности. Тогда это считалось высшим образованием.

После окончания техникума был командирован на стажировку в Калугу, где и остался, работая на различных должностях. Сохранился даже адрес, где жил батюшка: улица Герцена, дом 13. Он был и электротехником на различных производствах, и техником в проектных бюро, преподавал общеобразовательные и технические предметы в ученических бригадах, а впоследствии был начальником технического отдела на городской электростанции и некоторое время исполнял обязанности главного инженера.

В 1937 году начались репрессии. Из родной деревни Семёновки несколько человек забрали на лесоповал. Некоторые там умерли, некоторых увезли в Сызрань, откуда вместе с другими – и священниками, и мирянами – погрузили на баржу и привезли на болота и в леса для заготовки древесины и постройки дороги. Чуть в сторону – топь. Было это зимой, в декабре. Поставили палатку, посередине буржуйку: около неё сгорали, а по стенам обмерзали. Многие при переезде поумирали. Ветер холодный, вода на палубе льдом покрывалась. Священников специально ставили по краям баржи. Кого-то ледяной волной смыло, а у кого-то началось воспаление легких. Один священник три дня пролежал на палубе, и его сбросили в воду.

Сперва семью Никольских выгнали из собственного дома (на его месте сейчас стоит одинокая ель), и они поселились у Животиковых. В дальнейшем Никольские жили в разных семьях, но отовсюду их выгоняли. Потом отца Леонида арестовали.

Батюшка рассказывал, что пришёл его отец с вечерней службы, со всенощной Рождества Богородицы, сел за стол, поел что Бог послал, хотел лечь на лавку, но тут подъезжают на «эмке» («черный ворон» её называли) председатель сельсовета Разум Захарыч и с ним ещё несколько человек. Заходят, а отец Леонид спрашивает:

– Вы за мной, Разум Захарыч?

– Да нет, батюшка, это мы так, по делам, – и начали весь дом ворочать: в книгах что-то копались, везде проверяли.

Клавдия Семёновна в этот момент заматывала клубок ниток – так они и его размотали, думали, что она что-то туда прятала. Что-то из книг забрали, а потом представились:

– Мы из НКВД, – и приказали собираться.

Отца Леонида увезли якобы на допрос, куда – неизвестно, но с тех пор его никто не видел, отец Леонид так и не вернулся. Некоторые из райсовета предупреждали его накануне о том, что в эту ночь его заберут, но отец Леонид никуда не пошёл.

Клавдия Семёновна поехала за батюшкой, сначала в одно место, потом – в другое. Спустя какое-то время ей сказали, что мужа отправили в Калугу. Одни говорили, что его сразу после допроса расстреляли, а некоторые – что ещё на лесоповале работал. Но его на самом деле расстреляли в Мичуринске. Это стало известно только недавно. У почившего брата Александра были все документы о расстреле отца и его реабилитации. Он получил их из органов в 1990 году после неоднократных запросов. Но прежде чем найти хоть какие-то свидетельства об отце, батюшка Христофор долго молился и долго его искал, всё время крестя на четыре стороны, призывая на свои поиски силу Божию.

А тогда, надеясь, что отец ещё жив, мама собрала всех своих детей и поехала в Калугу «поближе» к мужу и сыну. В Калуге они и остались: Надежда, Наталья и мать с ними. Купили домик возле храма Преподобной Марии Египетской и жили. Но Родину они не забыли. Клавдия Семёновна и ее дочери переписывались с односельчанами, а когда однажды прислали им из родной деревни буханку хлеба, они её всю полили слезами: «Это хлеб с нашей Родины». Потом уже, после войны, в одном из писем Клавдия Семёновна писала: «Верочка! Поминай нашего папу за упокой!».

А Евгений в это время работал на высоких должностях. Начальство ценило его за одарённость и великий разум: он был незаменимым работником, пользовался большим уважением, имел грамоты за добросовестный труд. Но храм Евгений не оставлял, как говорят, ни на минуту. Он «был усердным прихожанином Николо-Козинской церкви, в которой пел на клиросе и помогал в алтаре»[6].

Репрессии 1937 года обошли тогда его стороной, но по окончании войны над Евгением нависла угроза ареста. Подлинные причины этой угрозы остались неизвестными: зависть ли, донос ли как на сына репрессированного «служителя культа» или расследования по обвинению в работе на фашистов: Калуга ведь была под оккупацией. Евгений с приходом немцев действительно не прекращал ни на один день работы на станции, иначе бы город остался без света и тепла в середине лютой зимы (а зима 1941-1942 гг. была лютой!). Господь в разгар немецкого наступления на Москву послал морозы под 50 градусов, и немцы вынуждены были бороться больше с холодом, а не с нашими оборонительными поясами, измотанными войсками и московскими ополченцами с винтовками.

В автобиографиях, которые отец Христофор неоднократно писал, говорится, что он уволился с работы 1 января 1947 года по собственному желанию. А на самом деле, как он рассказывал своим чадам, произошло вот что.

Директору Калужской горэлектростанции пришло указание, что главного инженера Евгения Никольского как сына священника должны арестовать. Директор тогда сказал: «Он очень хороший специалист. Если вы его арестуете, то вся Калуга будет без света сидеть». А когда за ним пришли, директор попросил: «Подождите ещё ночку, чтобы он нам показал как переключать (рубильники)», – а сам предупредил Евгения: «Тебя сегодня ночью должны арестовать». Выл самый конец декабря 1946 года, наступали новогодние праздники. Тогда Евгений в этот же день, когда его предупредили, ушёл пешком в Тулу.

*     *     *

Тула – славный город. Город боевой памяти, город христианского мужества. Когда после октябрьской революции большевики пришли к власти, в Туле начались волнения. Для того, чтобы подавить их, город решили утопить в крови. В селе Тесницкое под Тулой в 1918 г был создан первый в России концентрационный лагерь, и тульских оружейников ссылали туда. В лагерь попадали все: рабочие, крестьяне, духовенство, монашествующие. Долго там не держали. Людей массово расстреливали из пулемётов и закапывали в огромные ямы, которые заключённые сами же и выкапывали. А потом, в 1937 году, пулемётные очереди вновь загремели в этом месте, и ещё тысячи невинных жертв сложили здесь свои головы: поляки, румыны, иранцы, африканцы, китайцы, корейцы, немцы, прибалты… Много здесь расстреляно монашествующих и священников.

Время тогда было суровое. Верующих, которые шли в храмы, НКВДэшники останавливали, пугали, записывали, угрожали. Крестить, венчать, соборовать и отпевать приходилось тайком от властей. Клеймо антисоветчиков, антиленинцев уже висело над теми, кто исповедовал Христа. Но Евгений, несмотря на это, своих религиозных взглядов никогда не скрывал и готов был понести крест вслед за отцом. Он давно уже решил пойти по его стопам и стать священником. Это было Божье призвание и родительское благословение.

Правда, Евгений хотел жениться, и даже уже невеста хорошая и красивая подыскалась, но мама была категорически против и не благословляла сына жениться вообще. Видимо, гонения на Церковь, на верующих, репрессии – всё это наложило свой отпечаток трагизма. А невеста тем временем готовилась к свадьбе: шила себе наряды, венчальное платье, но однажды легла на ночь спать, а к утру не проснулась – умерла. Все увидели в этом знамение Божие, и Евгений с тех пор о женитьбе не помышлял.

В Туле он носил в город хворост, последним куском хлеба, который получал по карточке, делился со своим восьмилетним племянником, пришедшим к нему из Калуги. Помогал при храме, был за псаломщика, пел на клиросе.

Ещё находясь в Калуге, батюшка обратился к Тульскому архиепископу Антонию (Марценко)[7], высказав ему своё желание стать священником. «По примеру моего родителя, – писал батюшка в своём прошении Владыке, – мне бы хотелось, если Господь благословит и будет благоугодно Вашему Высокопреосвященству, послужить Церкви Божией в качестве священнослужителя».

Батюшка просился направить его в село Себино к служившему там отцу Макарию, с которым заранее договорился. Объяснял он эту просьбу просто: в Калужской епархии не было свободных мест для служения, потому что после оккупации и военных действий всё было в разрухе. С прошением батюшка прилагал и отзыв-рекомендацию епископа Калужского и Боровского Преосвященнейшего Онисифора и настоятеля своего приходского храма протоиерея Григория Лысяка, репрессированного в 1948 году.

В Тульской епархии в священниках тогда была острая нужда, и Владыка благословил. Но, как это бывало в советские годы, он ничего не мог сделать без разрешения оперуполномоченного. В Тульском облисполкоме уполномоченный ГПУ при Совмине по делам Русской Православной Церкви проверил Евгения «на надёжность» и допустил к рукоположению. Господь, видимо, сокрыл от оперуполномоченного причину появления Евгения в Туле, чтобы он безпрепятственно встал на путь своего призвания.

Рукоположили его в кафедральном Всехсвятском соборе в сан диакона в 1 947 году в возрасте 42 лет и тут же направили в село Себино Епифанского района, на родину блаженной Матронушки (храм Успения Божией Матери). И сбылось тогда предсказание блаженной, что в селе откроют храм и там будет служить монах, да какой еще монах!

Прослужил батюшка в Себино шесть месяцев, помогал настоятелю отцу Макарию восстанавливать храм. Батюшка очень сильно его полюбил и келейничал у него. Когда он с ним познакомился – неизвестно. Может, через маму, всегда привлекавшую людей своим обаянием и общительностью, может, через кого-то другого, а лучше сказать – через благодать, которая только одна и делает людей родными по духу.

Потом уже отец Макарий стал его духовником. Он был из репрессированных, сидел 18 лет в лагерях и был очень духовно сильным. Еще до заключения он служил в Плавске и был там настоятелем храма Преподобного Сергия Радонежского. Это было в 50-х годах. Храм – чудо, и его надо было восстанавливать. В то время был большой религиозный подъем, и народа к нему приходило множество, даже приезжали из других городов, чтобы только побыть на пасхальной службе, посмотреть на него. Впоследствии батюшка не раз служил в этом Сергиевском храме.

Отец Макарий любил службу, чтоб все было чинно, красиво. Приходил в храм всегда в мантии, клобуке, с посохом, и был величественный, как архиерей. И даже когда был в деревнях по требам, то таким своим внешним видом производил сильное впечатление, и женщины все плакали.

Он был очень смелый, никого не боялся. Приходил в райком и говорил: мне нужна машина досок, и утром машина уже стояла у храма. Или, например, если видел, что на территории храма находятся громкоговорители, он их снимал, не считаясь с властями. А это, конечно, им не нравилось. Батюшка говорил, что отец Макарий был всегда самим собою и никогда ни на какие компромиссы не шёл. За это и попал на Колыму. Прямота и правдивость были его отличительными чертами. Батюшка вспоминал[8]:

– Мы ходили в Спасское по одному селению, а народ весь вышел, и пели все «Христос Воскресе». И когда мы шли мимо власти, то его туда вызвали. Он пошёл, и ему говорят: «Ты скажи, чтоб они не пели «Христос воскресе». А он отвечает: «Я священнослужитель, запретить им этого не могу. Это вы скажите сами» – «А они нас не послушают», – возражают. И тогда отец Макарий говорит: «Это значит, вы не имеете авторитета перед народом».

Когда отец Христофор был ещё диаконом Евгением, то стал свидетелем случая, когда отец Макарий своей молитвой не пустил грабителей в храм. Они замок вскрыли, а войти в храм не могли: на них напал ужас, страх и оцепенение. А отец Макарий в это время стоял с воздетыми руками и молился. Когда отпевали отца архимандрита Макария в соборе Всех Святых, некоторые видели столп огненный над его гробом до самого неба.

Вообще Тульская земля славна своими подвижниками. Здесь подвизались прославленные и ещё непрославленные святые: блаженная Матрона Московская, блаженная Поленька Ракитная, блаженная Евфросиния Колюпановская, блаженный Иоанн Тульский, преподобный Макарий Жабынский, схиархимандрит Иринарх из Товарково, схимонахиня Сепфора (Шемякина), блаженная юродивая Дуняша, не пустившая своими молитвами немцев в Тулу, – она каждый день рано-рано утром обходила крестным ходом, даже под бомбёжками, вокруг города. Так и говорила, что я ключиками Тулу заперла. И это только святые прошедших XIX и XX веков, и то далеко не все. А сколько их было в XVIII, XVII, XVI веках, сколько тех безчисленных безымянных воинов, павших на Куликовом поле?[9] Отец Христофор говорил, что всю Тульскую землю ещё в Смутное время исходил святитель Николай, что он очень любит Тулу и является её покровителем. Именно тогда и был явлен на болоте его чудотворный образ Николы с мечом, и недалеко от места явления был построен храм, который так и назвали: Никола Болотный. Батюшке об этом было очень много открыто, и одной из своих чад он подробно рассказывал о тех временах[10].

Однако по давности лет из-за обилия информации, её необычности, путаницы изложения по датам, именам и событиям эти воспоминания не представляется возможным изложить достаточно подробно. Отметим только то, что было восстановлено в памяти абсолютно точно.

Отец Христофор говорил, что священномученик Патриарх Ермоген ещё до того, как стал священником и служил в Казани, был то ли воеводой, то ли начальником одного из трёх воинских отрядов, сражавшихся в XVI веке против литовцев на Тульской земле. Тульская земля была тогда пограничной с Литвой, и литовцы очень часто нападали, пользуясь трудностью положения молодой Российской империи. Положение было тяжёлым, и в этот момент как раз и был явлен чудотворный образ святителя Николая.

В этом все увидели знамение Божие: Туле покровительствует святой Николай Угодник. И после обретения иконы, прямым участником которого был Ермоген, он решил сложить оружие, принять сан и стать в ряды духовных воинов. Потом уже, после обретения в 1579 году чудотворной иконы Казанской Божией Матери, будущий Патриарх подарил Туле чудотворный список с подлинника Казанской иконы. Этот чудотворный список хранился в Туле до самой революции 1917 г[11]. С ним ежегодно объезжали все города и веси губернии с крестным ходом и для сбора пожертвований, при этом Матерь Божия творила много чудес.

Поэтому отец Христофор очень почитал Казанский образ Пресвятой Богородицы, тем более, что чудеса от неё и помощь в недавно прошедшей страшной войне были у всех верующих на слуху, все знали, как её почитал маршал Жуков. В келии батюшки стояла большая Казанская икона, и приходящие к нему неоднократно видели, как от иконы исходил неземной свет, порой ослепительный, да и батюшка сам весь светился и был как неземной. Матерь Божию батюшка очень любил, часто читал ей акафисты, особенно Казанской иконе, читал ежедневно 150 раз «Богородице, Дево, радуйся!» и всех других наставлял читать, особенно когда на сердце охлаждение. А однажды его заметили молящимся перед этой иконой не только в ослепительно-огненном сиянии, но и стоящим на воздухе в полуметре от пола, и Ангел ему часто предстоял. И за окном его келии часто видели лик Ангела.

Но вернёмся к жизни отца Христофора. По рекомендации протоиерея Феодора Чемагина 6 июля 1947 года Владыка Антоний (Марценко) в Успенском храме г. Богородицка рукоположил диакона Евгения целибатом в сан священника.

Священство батюшка воспринимал с трепетом, для него это было облечение во Христа, прямое исповедничество Христа. На его глазах духовенство безследно исчезало в сталинских лагерях; всеобщее презрение, насмешки, издевательства тогда были нормой жизни священника. Поэтому принимая сан он в любой день был готов повторить участь многих тысяч своих собратьев по духу. Это сейчас в секуляризованном сознании общества священство воспринимается как власть, почёт, уважение, связи, иномарки, встречи на высшем уровне и т.д. А тогда это было не паломничество на Святую землю, а кровавый путь на свою голгофу. Тогда сан – это уже подвиг.

Сохранилась и «Ставленническая грамота» и «Допрос ставленнику перед рукоположением во священника», подписанные рукой батюшки. Один из этих документов мы приводим ниже, чтобы, ознакомившись с ним, каждый из нас понимал, какой образ священника должен явить в себе призываемый к этому служению. И приводим мы это ещё для того, чтобы засвидетельствовать: отец Христофор в своей жизни ни на йоту не отступил от написанного в этой бумаге и всё исполнил.

ДОПРОС
ставленнику перед рукоположением во священника

1947 года февраля месяца 13-го дня проситель Никольский Евгений Леонидович, определённый, согласно прошению, на псаломщицкое место к церкви Успения Б.М. в с. Себино при опросе показал:

1. Отроду я имею … 42 … лет, сын священника;
2. Обучался в Воронежском индустриальном техникуме и имею об окончании Свидетельство от 25/V-1927 г за № 2660;
3. Женат первым браком на девице, дочери … – холост;
4. Исповедания православного, с раскольниками и сектантами в религиозном общении не состою. Дел, препятствующих посвящению в духовный сан, не имею;
5. Болезням, заразительным и неизлечимым, не подвержен и телесных недостатков, препятствующих священнодействию, за собой не имею;
6. Рукоположение во иерейский сан ищу для славы Божией и спасения душ, с искренним намерением послужить святой Церкви, как Святых Отцев Правила, церковные Уставы, действующие Церковно-Государственные узаконения повелевают.

Для сего обязуюсь:

• а) всякое священнодействие и молитвословие совершать по чиноположению церковному, с благоговением, довольствуясь добровольным за то даянием от своих прихожан, без уважительной причины не опускать богослужения, не только литургий, но и положенных по Уставу служб;
• б) утверждать своих прихожан в истинах веры и благочестия, проповедуя Слово Божие «благовременно и безвременно», всеми способами содействовать обучению их истинам веры и благочестия;
• в) дом свой правити, т.е. воспитывать своих детей и содержать их как подобает служителю Алтаря, и не давать их поведением поводов к соблазну прихожан, а также иметь попечение о вверенных мне клире, вдовах и сиротах;
• г) в святом Алтаре и храме буду держать себя, как того требует святость места, внушая уважение к святыне и другим;
• д) в проходимом служении вести себя буду благочестно, достойно высокому своему званию, опасаясь, как бы не уронить оное или не причинить верующим соблазном своим недостойным поведением;
• е) одежду буду носить по возможности присвоенную духовному званию, скромную и приличную, волос и бороды не стричь, соблюдать установленные Православной церковью посты, никаких зазорных поступков – нетрезвости, картёжной игры, табакокурения, посещения театров и тому подобных – допускать не буду;
• ж) о благолепии храма, правильном ведении церковного хозяйства и церковных документов обязуюсь иметь постоянное попечение;
• з) памятуя, что священнослужитель без воли своего епископа ничего не совершает, обязуюсь все распоряжения своего духовного начальства исполнять безпрекословно;
• и) Ставленную грамоту буду благоговейно хранить и всегда памятовать;
• к) для постоянного напоминания о принятом мною высоком звании, чтобы возгревать в себе дар благодати священства, кроме богослужения и таинств, обязуюсь упражнять себя чтением Слова Божия, святоотеческих творений и прочих духовных писателей, а для сего обязуюсь иметь нижеследующие настольные книги: святую Библию, Книгу Апостольских правил и по возможности творения св. Иоанна Златоуста, Василия Великого и Тихона Задонского.

Копию настоящего допроса обязуюсь иметь и хранить у себя для постоянного руководства, почему оправдываться неведением своего долга не буду и присягу, данную мною перед духовником на исповеди, а равно и врученную мне грамоту и Поучение святительское твёрдо хранить обязуюсь.

К сему допросу руку приложил
и копию с него получил: Е. Никольский

Вот таким и был отец Христофор, воспринявший с этой клятвою сан священника. Рукоположил его в конце июля 1947 года Владыка Антоний и направил отца Христофора в село Ченцово в храм Святого мученика Александра Римского, где батюшка прослужил настоятелем до 1955 года.

Себинцы батюшку не хотели отпускать, написали трогательное прошение Владыке с просьбой оставить дорогого и любимого пастыря, потому что он очень ревностный.

И действительно, живя за шесть километров от храма, отец Евгений ежедневно приходил в церковь, ежедневно общался с прихожанами, требничал и уходил домой. О таких священниках жители села и не слыхали-то никогда, все отцы старались жить рядом со своим храмом, свободное время быть в кругу семьи, а этот батюшка и день, и ночь – при храме, и всё с прихожанами, и всё с молитвами, с требами, и не сказка это никакая, а наяву! Полюбили его за это, очень полюбили. Но Владыка был непреклонен. А когда вскоре Владыка перевёл батюшку из Ченцово в Чернь, то и прихожане Александровской церкви обратились к нему с просьбой вернуть сиротам духовного отца, так за кратчайший срок они успели его полюбить.

Видимо, эти прошения затронули то ли самолюбие Владыки, то ли его убеждения, но за такое рвение прихожан он запретил батюшке на полторы-две недели священнослужение, объясняя своё решение дерзостью молодого священника и ссылаясь на 55-е Апостольское Правило, в котором говорится: «Если кто из клира досадит епископу, да будет низвержен».

Впоследствии епархиальные владыки направляли батюшку на восстановление многих храмов: в посёлке Чернь (Покровский храм) Батюшка был недолго (1955-1956 гг.), затем село Куркино (1956 г.), посёлок Епифань (1956 г.), село Венев Монастырь (1956-1957 гг.). А с 1958 г. и до самой смерти Батюшка служил в храмах Тулы. Был секретарём епархии, долгое время – более сорока лет – духовником епархии.

На должность духовника епархии с 1 марта 1969 года батюшку определил архиепископ Варфоломей (Гондаровский)[12]. Эта малопримечательная внешне биографическая справка на самом деле сыграла огромную роль в воспитании и формировании у духовенства епархии истинно духовного и святоотеческого отношения к своему призванию. Как можно дать то, чего не имеешь, как можно наставлять в том, чего сам не достиг? А отец Христофор к этому периоду своей жизни уже был одарён от Бога многими дарами Духа Святаго, и всё, что имел сам, отдавал своим собратьям-пастырям.

У батюшки была какая-то особая дружба и особые духовные отношения с протоиереем Михаилом Чудаковым (+ 2 сентября 1990 г.)[13]. Она завязалась, видимо, с тех пор, когда отец Христофор, тогда ещё «молодой» священник Евгений, служил в Успенском храме Богородицка, а отец Михаил был ещё диаконом. Родные по духу, они нередко друг к другу приезжали и направляли друг другу своих чад. Оба были молитвенниками, чудотворцами, прозорливцами, безмездными врачами, и оба были строги в духовной жизни. За танцы, например, отец Михаил давал по 1000 поклонов. Когда он был уже при смерти, отец Христофор, уже слепенький, говорил в Туле: «В Епифани гаснет светильник».

Батюшка не имел духовного образования, да и то, чему учили до революции по Закону Божию в сельской школе и в Лебедяни, подзабыл. Недостаток систематических знаний по различным областям пастырской жизни остро ощущался, и потому духовное образование было необходимо. Батюшка это видел и старался учиться самостоятельно. Тем более, что господствовавший в стране атеизм обязывал священников знать ответы на каверзные вопросы безбожников. Однажды батюшку спросили: «Почему Бог один, а вер много?». А он ответил:

– А почему партия одна, а там и левые, и правые коммунисты, и троцкисты и т.д.? – и они замолчали.

Частенько, как сам батюшка говорил, он не боялся вступать в открытую полемику с партийными работниками, и в конце концов они склоняли головы, не зная, что возразить:

– У нас же, – говорил батюшка, – нравственные цели одни и те же. И у вас, и у нас десять заповедей, за что же вы нас гоните, почему считаете, что мы губим народ?

Батюшка от Духа был очень сообразительный. Говорил:

– Если у тебя спросят: как же ты веруешь в Бога, если Его не видишь, может, Его и нет? – отвечай: а у тебя есть ум? Покажи его!

Но не только необходимость защищать веру и Христа вынуждала Батюшку учиться. Сама по себе жажда знаний у него была огромная. Один раб Божий говорил, что в его библиотеке было до 14тысяч книг и все с пометками. Так ли это или нет, но книг у Батюшки действительно было много, – и это в те-то большевистские годы, когда религиозного ничего не издавалось и невозможно было эту литературу достать!

Батюшка знал о существовании заочного сектора при Московской и Ленинградской Духовных академиях и семинариях, однако, подавать прошение о зачислении не спешил: боялся, что его могут рукоположить во архиерея, а благословения Божия на это не было. Он так и говорил:

– Нет благословения, чтоб я был архиереем. Меня б сразу поставили архиереем, а мне сказано: надо помогать людям. Время тяжёлое прошло, и надо помогать людям.

Высокодуховная жизнь Батюшки уже тогда бросалась многим в глаза, и светское образование и начитанность выделяли его из общей массы людей послевоенного времени. Поэтому опасения батюшки были не напрасны, и он медлил с поступлением, однако ж недолго.

С благословения Владыки Антония (Марценко) в 1952 г. он подал прошение о зачислении на заочный сектор при Ленинградской Духовной академии и семинарии, тем более что Владыка раньше обещал ему, что он будет служить и заочно учиться. Владыка написал характеристику, однако, не сдержал своего слова и загрузил Батюшку работой так, что он не мог готовиться и сдавать экзамены. «У меня, – говорил он, – своя здесь академия. Здесь надо служить, а ты будешь ездить туда-сюда».

Надо заметить, что отношение старого поколения священнослужителей, прошедших дореволюционную школу духовного образования, к новым семинариям советского периода было скептическим, и Владыка Антоний не скрывал возмущения: «Чему их там учат?!» Здесь накладывали свой отпечаток и сергианство, и жёсткий контроль со стороны властей, и вообще жизнь в условиях большевизма. Но всё-таки учили их там Православию. И даже во времена митрополита Никодима, когда в нашей Церкви наблюдался сильный уклон в сторону католицизма, тульское духовенство не принимало ересь латинства, экуменизм, новый стиль, разрешение поста в субботу для желающих причаститься. В 60-е и 70-е годы в сознании пастырей новый стиль ассоциировался с обновленчеством. После революции обновленчество в Туле нанесло сильный удар по Церкви. Главный собор – Всехсвятский – принадлежал им. Тихоновских церквей в городе было только две, одна из них – храм 12 Апостолов. Поэтому вред от обновленчества с богослужениями на русском языке и с пустыми храмами был у всех ещё в памяти.

Отец Христофор был категорически против всего этого, но его высказывания по этим вопросам были неотмирные, лишённые страстности и спорливости.

Итак, после сдачи вступительных экзаменов батюшку зачислили в ноябре 1952 года сразу в IV класс семинарии на заочный сектор, а учиться было некогда. Он то и дело по нескольку раз в год, когда надо было сдавать или пересдавать зачёты, писал в Ленинград объяснительные профессору Сергею Алексеевичу Купрессову, ректору протоиерею Михаилу Сперанскому, что к сдаче не готов, что просит потерпеть его «хотя бы в числе плохих заочников». Ему назначали испытательный срок только по одной дисциплине, а он всё отписывался и отписывался.

Батюшка и здесь был прост, его объяснения обычно начинались словами; «Почтительнейше уведомляю заочный сектор о том, что в настоящее время для сдачи зачётов на заочной сессии не готов». А заканчивал он их очень смиренно: «С глубоким извинением, с благодарностью за всё и самою искреннею признательностью к Вам, мн. грешн. архим. Евлогий (Никольский)». И так из года в год.

А что мог сделать инвалид III группы в свои пятьдесят лет при врачебном диагнозе: истощение нервной системы вследствие её перенапряжения, неврастения, кардиосклероз, коронарная недостаточность с нарушением проводимости, аритмия, сильные боли в области сердца и гипотония (АД 108/70)?

И вот такому больному, как бы мы сейчас сказали «доходяге», Владыка, теперь уже Антоний (Кротевич), даёт трудный приход – храм Апостола Иоанна Богослова в селе Куркино. И если б было только одно Куркино! По распоряжению Владыки, батюшка, будучи настоятелем храма в селе Куркино, получил в ведение одновременно храмы Епифани, Папоротков, Себино, Любимовки, Осиново. Когда батюшка был в Веневом Монастыре, смотрел за храмами в сёлах Аксиньино, Хотушь, Ченцово, Велегож, Татарское, города Венёва, он обязан был посещать их не менее одного раза в месяц. А вообще за свою жизнь батюшка восстановил восемь храмов! До 1958 года, когда его перевели в Тулу, он был благочинным различных округов. Необходимость наблюдения за ремонтом, благоустройством, порядком и службами обязывала Батюшку часто посещать эти храмы, делиться опытом, давать советы, и всё это… пешком.

Его здоровье было подорвано, а он всё не терял надежды окончить семинарию. И только в 1960 году, находясь уже в Туле, отец Евлогий по собственному желанию был отчислен. Груз оказался непосильным. Как ни жалко было расставаться с учёбой, с великолепными преподавателями ещё старой, дореволюционной школы – профессором, протоиереем Василием Верюжским, иеромонахом Леонидом (Поляковым), священником М.А. Чубом, К.М. Федоровым, Д.Д. Вознесенским, Е.Н. Бояновской, Н.Н. Нелидовой, – но возраст и загруженность перевешивали.

Отправляя батюшку в Куркино, Владыка, правда, обещал прислать помощников, но и тут своё слово не сдержал. Когда батюшка, собрав свои вещи в рюкзак, пришёл за благословением к Владыке и напомнил ему о помощнике, то Владыка, грозно сказал: «Какие помощники… а ну, иди отсюда!» – и выгнал батюшку, ударив его посохом.

Возвращаясь домой после этого неприятного разговора, он не сказал ни слова, не пожаловался никому, ко молча лег на постель, закрыл голову подушкой и долго-долго ни с кем не разговаривал, пока не вернулось к нему спокойствие духа. Но никогда не осуждал он Владыку. Батюшка в конце жизни сам об этом рассказывал, говоря, что Владыка вспыльчив только внешне, а на самом деле он исповедник – много лет сидел в лагерях Севера: в Архангельской области, в Кеми, работал там на лесоповале.

В Куркино храм был совсем разрушен, служить сразу было нельзя. В 1927 г. его закрыли и в главном приделе оборудовали бойню для животных, отчего все стены были в крови. Потом там находились склады Куркинского райпотребсоюза. Когда храм отдали, в его зимней половине, где приделы в честь святителя Николая и святителя Митрофана Воронежского, находился склад соли. С закрытого храма железную крышу разворовали, от дождей купол начал протекать, стены были все время влажными, и большая гора соли превратилась в окаменевшую массу, которую потом приходилось взрывать. Но намокшая соль настолько въелась в стены, что они стали солёными. Вот такой храм достался батюшке. Надо было служить, а дело было к зиме. Здесь он сильно простудил суставы, особенно суставы рук, которые болели потом до конца его жизни.

Однако думать, что главной причиной его физических немощей и болезней являлись внешние условия пастырской жизни или огромная загруженность по послушанию, по окормлению паствы, будет глубоко ошибочно. Старцы стареют от грехов наших. Они разбиты и больны не потому, что в храме холодно, не потому, что за год приходилось изнашивать не одну пару обуви, и даже не потому, что многие люди, некогда смотревшие на них как на врагов народа, теперь видят в них нечто экзотическое. Нет! Председатель райисполкома Волев с ненавистью таскал батюшку за бороду, а когда батюшка жил на ул. Котовского, пьяные соседи из второй половины дома каждый раз, как он получал пенсию, избивали его и отбирали деньги. Нет, из-за этого батюшка не болел. Наоборот, благодарил Бога. Болезни-то эти – и не болезни, а так, болячки, они не к крышке гроба вели, а к смирению.

Скашивает старцев наша, христиан, нераскаянность, равнодушие, безпечность, презрение к их наставлениям, нежелание подражать их жизни. Пришли, получили исцеление по их молитвам, – и дальше грешим. А они-то каждый раз берут наши грехи на себя, и накапливается этих грехов такая непосильная ноша, и именно она сводит прежде времени Божиих людей в могилу.

– Долдоню-долдоню каждый день одно и то же, а кто меня слушает, – жаловался батюшка, – кто исполняет? Мне, грешному, Господь положил жить до 105 лет, но заберёт от вас раньше… Хоть бы один пришёл испросил: как спасти душу? А только: куда деньги положить, замуж выходить, куда это…

С этими словами батюшка за голову так брался и печалился:

– Сейчас не те времена, сейчас нам только на молитве стоять, просить покаяния.

Но несмотря на это, он никого не отвергал, всех принимал.

Пришёл в Куркинский храм батюшка один, а нужны были помощники – в первую очередь бухгалтер для ведения дел. В селе таковых не было, нашлась только одна женщина, да и та – «больная головой». Батюшку предупреждали: «Кого вы берете?», а он отвечал:

– А мне такие и нужны.

Там он и познакомился со своею будущею келейницей, монахиней Михаилой (в миру Любовь Езжалкина), которая служила ему 30 лет (умерла она в 1995 году, осенью). Примерно лет за десять до смерти батюшка стал терять зрение из-за глаукомы, ему предложили сделать операцию в Калуге. Тогда матушка Михаила сказала, что «и за слепым будет ухаживать». Батюшка не решился на операцию, но потом пожалел, что отказался, т.к. с матерью Михаилой у него складывались напряженные отношения: она была человеком «с характером». Впоследствии он много от неё перенёс: она его и швыряла, и била, забирала пенсию, плохо кормила, а уж о безчисленных укорах и ругани и говорить излишне. И батюшка смирялся и говорил:

– Слепота и эти притеснения, неудобства – это моя схима.

В Куркино днём работали в храме, а ночью молились, так сильно был разрушен храм.

Но заботы о храмах, опыт по их ремонту и восстановлению дали батюшке такой опыт, который пригодился много-много лет спустя. Уже на исходе его жизни, когда с началом «перестройки» стали возвращать Церкви храмы, молодое духовенство Тульской епархии потянулось к слепенькому батюшке за советами: с чего начать, как правильно сделать? Он и здесь сыграл неоценимую роль для Церкви, ибо труды о храмовом благолепии, о стенах и крышах храмов – это такие же заботы, какие мы уделяем нашему телесному здоровью. Душа-то душой, а что она может сделать, если тело больное?

Вот батюшка и болел о возрождении Церкви. Со своим опытом он был незаменим в вопросах восстановления литургической, хозяйственной, монашеской и приходской жизни. Но как это было в прежние послевоенные годы жизни Церкви, так это осталось и сейчас. Основная тяжесть по возрождению храмов и монастырей легла на плечи «белых платочков». Это одна из «страничек» трагедии нашего народа. Дьявол над женщиной насмеялся тем, что её выставляет предметом похоти и соблазна, а над мужчиной надругался тем, что он данное ему от Бога главенство по жизни променял на водку, на деньги, на суету и во всем подпал под каблук своей «слабой» половины. Вот и получается, что женщина и в семье главенствует, и на производстве, они же и храмы возрождают, и у священников первые помощники. Батюшка говорил: то, что делают женщины, должны делать мужчины. Причём он не отделял себя от них: – Ну что ж, значит, вы выполняете то, что мы не доделываем. Это с нас Господь потом спросит, с нас, со священнослужителей.

Батюшка очень хотел, чтобы в храме Николы Зарецкого (старинное название – Никола Богатый) как можно скорее начали совершать литургию. Известно его пророчество об этом храме. Когда храм ещё не был передан епархии, батюшка говорил, что если в этом храме будет отслужена хотя бы одна литургия, то Тула будет спасена. Кроме того, по словам батюшки, в этом храме покоятся никому неведомые мощи великого угодника Божьего.

И действительно, когда в 2001 году в Тулу привезли мощи св. апостола Андрея Первозванного, московскому священнику отцу Сергию Кошевникову в этом храме (в северо-западной части) было откровение. Ему был голос, сказавший, что здесь находятся мощи святой жизни человека.

По благословению правящего архиепископа Алексия (Кутепова) были произведены раскопки и обретены мощи жившего в середине XVII века иеромонаха Евфросина. Имя этого святого также было явлено по откровению. Некоторым людям он даже являлся в храме. Во время и после обретения мощей в храме стояло дивное благоухание и текли потоки мира от честной главы святого, из надгробной плиты и из камней, лежавших возле главы. Когда храм был ещё закрыт, многие люди слышали исходящее из него пение: слышали Трисвятое, Херувимскую, а кто-то видел исходящий из храма необыкновенный свет.

Быв свидетелем возрождения разрушенных святынь, батюшка всё же больше заботился о духовном просвещении народа. Он не мог не поучать, так в нём действовала благодать Духа. Даже в советское время, когда нельзя было говорить открыто и за всеми священниками был надзор, батюшка скажет одну-две фразы, но такие глубокие по смыслу, что людям этого было достаточно для просвещения. Да и образ жизни его был такой, что слова часто были не нужны. Молитвой своей он творил такие чудеса, что по силе они были выше любой проповеди.

Батюшка служил и в Веневе Монастыре и очень любил этот храм. Там, по завещанию Батюшки, его и похоронили. Монастырь древний, XII века. Батюшка говорил, показывая рукою на кладбище при храме:

– А сколько здесь лежит миру неведомых подвижников!

Он часто приезжал туда служить, обязательно в День своего Ангела, 12 сентября по новому стилю, а то и на всё лето. Венев монастырь действительно очень древний. По преданию он был основан в XII веке, а верхний храм на втором этаже был построен Ангелами за одну ночь[14]. Сюда приходил преподобный Сергий Радонежский и оставил свой посох, который в послевоенное время ещё сохранялся. Отец Христофор, тогда ещё Евлогий, привёз из какого-то разрушенного храма иконостас и установил его в храме на первом этаже.

Очень почитал батюшка похороненного слева от алтаря храма отца Афанасия Реутова, положил рядом с его сенью камень – над могилкой тогда стояла сень, обозначив этим место своего будущего упокоения. Он всем говорил, что отец Афанасий – великий старец, хотя он тридцать лет был под запретом «за скудоумие». Такова официальная формулировка архиерейского запрещения, а народ шёл к нему как прозорливому. После смерти люди брали земельку с его могилки и исцелялись. В молодости отец Афанасий остался вдовцом с четырьмя детьми, сыном и тремя дочерьми. Две из них, Вера и Анна, похороненные рядом с отцом Афанасием, были очень благочестивыми и прозорливыми. Во время войны к ним шли за советом и то, что они говорили, – исполнялось.

Батюшка поимённо знал каждую могилку на Веневском кладбище и на всех служил панихиды. Ухаживал сам за кладбищем, за могилами и, конечно, сажал везде цветы.

Ему нравился и сам народ, простой, безхитростный. Жил батюшка на колокольне и сверху видел, как на праздник местные жители, очень любившие его, несли ему ещё горячие блины. Сердце человеческое – доброе, простое… Отпуская требы, особенно отпевания, люди приглашали его за поминальный стол – а в день бывало и по нескольку треб. Получалось – из-за стола и за стол. Батюшка говорил:

– Спаси Господи, я уже кушал.

А люди отвечали: «А мы, батюшка, не видели» – и уговаривали его ещё покушать. Народ всей душой любил батюшку. И Батюшка любил народ. Эта любовь у него была от матери. Он так сам и говорил:

– Любовь у меня от матери.

И когда он уже в очень почтенном возрасте (ему было около семидесяти лет) попал в аварию и получил такие тяжелые переломы, что врачи и не надеялись на выздоровление, – очередь к нему в больницу им. Семашко была как на Крещение за водой. Шли вереницей целый день. Все врачи были просто потрясены: что такое, что это за человек? К фронтовикам не шли так, как шли к нему.

А как батюшка любил службы! Для него это было жизнью: Храм – Иерусалим, алтарь – и Голгофа, и Фавор одновременно, и вся служба – Богопредстояние. Начиналось пение, а он садился на свой стульчик возле окна и говорил:

– Ну, я буду в Гефсимании, – и до самого полиелея тянул чёточки, которые всегда висели в алтаре.

Народ видел, как он молился, как служил, и потому тянулся к нему. В Туле, в храме Св. Димитрия Солунского, когда батюшка правил простую службу Великим постом, т.е. когда не было литургии Преждеосвященных Даров, народ стоял битком, нельзя было пройти. И все чинно и размеренно клёши поклоны вслед за батюшкой и выстаивали с половины восьмого утра до двух часов дня. А записок на пост подавали – гора. Такое к батюшке было уважение и такая вера в его молитвы. Очень он чтил Казанскую икону Пресвятой Богородицы. Как приходил в храм Св. Димитрия Солунского, делал перед этой иконой земной поклон, уходя – тоже.

В монашество Батюшку постригли 19 октября 1958 года с именем Евлогий. Батюшка ждал этого всю жизнь. Это было его заветной мечтой. Постригал его во Всехсвятском кафедральном соборе митрополит Антоний (Кротевич) с одновременным возведением в сан архимандрита. В рапорте Св. Патриарху Алексею I (Симанскому) Владыка писал: «Протоиерей Евгений Никольский – человек редких добрых качеств. Я впервые встречаю такого ревностного и глубоко верующего пастыря. В течение четырёх с половиной лет своего пребывания в Туле я поручал ему самые разнообразные и ответственные послушания в связи с ремонтами церквей и неурядицами в приходах, и он разумно, честно и добросовестно выполнял их.

Вполне уверен, что его просьба исходит от чистого сердца, от всей души. Среди верующих он пользуется большой любовью и уважением. Протоиерей Никольский – идеал пастыря».

Величественный Всехсвятский собор в Туле – уникальное сооружение. На втором этаже храма находится единственный а мире престол в честь Второго пришествия Христова и Страшного суда. В этом соборе батюшка иногда служил. А перевели его сюда в 1958 году из с. Ченцово на место одного ушедшего архимандрита. Потом некоторое время он был настоятелем собора (с 1960 года).

Когда батюшке жаловались на трудности монашеской жизни, он сам говорил:

– А мой первый год монашества… У-у-у какой был! – и при этом закрывал ладошкой глаза.

А Владыка Антоний сразу после пострига его зело смирял, что называется по-монашески, бил посохом, таскал за бороду. В воспоминаниях чад об этом ярко говорится.

Очень любил батюшка Псково-Печорский монастырь, часто ездил туда в отпуск. Ездил в Глинскую Пустынь до самого её закрытия. А когда в конце 80-х годов открыли Оптину, батюшка, несмотря на свои преклонные годы, туда прямо летел. Очень почитал преподобного Амвросия Оптинского и часто, как преподобный Амвросий, говорил в шутливой форме с поучительными прибаутками:

Скука унынию внука, а лени дочь.
Чтобы отогнать её прочь,
в деле потрудись,
в молитве не ленись;
тогда и скука пройдёт,
и усердие придёт.
А если к сему терпения и смирения прибавишь,
то от многих зол себя избавишь.

Батюшка ездил на обретение мощей преподобного Амвросия. У него даже была зимняя скуфья этого оптинского старца.

Общался батюшка и с одним из последних Оптинских старцев, схиигуменом Павлом (Грачевым), бывшим оптинским садовником. После смерти отца Макария отец Павел был духовником батюшки. Скончался он в 1981 году, служил в селе Черкассы Ефремовского района. Батюшка ездил к нему на отпевание, а потом сам говорил, чтобы молились о упокоении отца Павла – это бывший оптинский садовник.

На жизненном пути батюшки встретился еще один удивительный человек – Владыка Викторин (Беляев)[15]. Он знал пять или шесть языков, был настоятелем Успенского храма в Алексине. В миру Владыку Викторина звали Владимиром. Когда он служил в Алексине ещё священником, поехали несколько женщин помолиться в Псково-Печорский монастырь и попали к старцу Симеону, а он им подаёт большую служебную просфору, какую дают архиереям на богослужении, и говорит: «А это передайте вашему настоятелю». Отцу Владимиру было тогда пятьдесят с небольшим лет. Немного спустя отца Владимира перевели в Тулу и на сороковой день после смерти его матушки (ему тогда было уже за семьдесят) рукоположили в архиереи.

Очень много связано у отца Христофора с Колюпаново и матушкой Евфросинией, которую он также очень любил. Доверив ей строительство монастыря, он говорил:

– Монастырь – это не дом отдыха, а дом подвига.

Матушка работала инженером на заводе и одновременно ещё при покойном Владыке Максиме в епархиальном доме. Готовила, стирала, бегала по магазинам, помогала вести канцелярские дела.

В это время Марья Васильевна (игуменья Евфросиния) заболела раком желудка. Врачи хотели сделать операцию. Её увезли в областную больницу, но только разрезали, посмотрели, что всё съедено и вырезать уже нечего, – тут же и зашили. Посоветовали вызвать сына из армии для прощания. Но Господь по молитвам батюшки чудом даровал ей здравие. Отец Христофор усиленно и продолжительно молился об её выздоровлении. Через некоторое время батюшка сказал: исцелится, если будет нести послушание в монашестве по восстановлению храма, где святая блаженная Евфросиния.

На удивление всем, больная вскоре полностью выздороела, что и показало повторное врачебное обследование. Но эта вторая операция, проводившаяся в Москве, была намного сложнее (у матушки были ещё другие болячки), и отец Христофор, как позже говорил одной чаде, стоял тут же духом в операционной возле неё, молился и наблюдал за ходом операции. Врачи были поражены и спрашивали: чем лечилась больная от такого страшного заболевания? Она отвечала: Господь исцелил по молитвам нашего любимого батюшки Христофора, а он тут невидимо рядом предстоял. И когда в первые дни после операции ей было очень тяжело, батюшка духом всегда был рядом с ней. Сидит в Туле и вдруг:

– Ой! У неё пятки похолодели… забыли ей то-то дать…

Потом выяснилось, что Марье Васильевне действительно перепутали лекарства, влили инсулин вместо глюкозы, и у неё пятки похолодели, глаза закатились. А батюшка всё это видел и тут же говорил.

Обитель блаженной Евфросинии Колюпаковской – это великая обитель. По откровению, явленному батюшке, благодать, данная этому месту, такая же, как и в Дивеево, у преп. Серафима. Так Богу угодно прославить блж. Евфросинию, княжну Вяземскую. Похоронена она была в храме Казанской Божией Матери. После революции этот храм осквернили: на месте алтаря устроили сапожную мастерскую; напротив, там, где сейчас центральный подсвечник, была кузница. Потом храм разрушили до основания, могилу блаженной сровняли с землёй, и всё заросло сплошным бурьяном.

Источник, выкопанный её руками, имеет великую чудотворную силу. Известны случаи исцеления раковых больных, слепорождённых, многих одержимых, наркоманов, алкоголиков.

Вот несколько случаев только за 2000 год.

Привезли слепорождённого мальчика. Когда его искупали, мальчик стал вцдеть. Это обнаружилось, когда ребёнка привели к врачам оформлять инвалидность: при осмотре врачи констатировали 100 % зрение. Родителям заявили, что ребёнок прекрасно видит, и ещё укорили их: «Как вам не стыдно!».

На машине привезли женщину неходячую, с больными ногами. После погружения в источник она сама стала ходить и самостоятельно поднялась на площадку к машине.

Ещё одна женщина – слепая, с больными ногами и еле-еле передвигающаяся – с помощью посторонних погрузилась в источник. После выхода из воды она уже видела и бодро говорила: «Нет, ты мне не это подаёшь. Вот это подай». И при этом указывала пальцем на нужные вещи.

Прихожанка Наталия обратилась к батюшке с большим горем: у неё был обнаружен рак желудка в последней стадии. Врачи сказали, что надежд на выздоровление нет. Батюшка дал ей послушание искупаться в источнике блаженной Евфросинии. Ей нужно было добираться к источнику за 30-40 км. Но она не только всё выполнила в тот же день, но и вернулась к батюшке с сосудом воды. Батюшка похвалил её за веру и вновь направил на тот же источник. Так повторялось трижды. Больная была полностью исцелена, и этот факт с удивлением подтвердили врачи.

Матушка Евфросиния рассказывала, как в обитель приехал зарубежный гость из эмигрантов – попрощаться с Родиной и Россией вообще. В Америке врачи поставили ему очень серьёзный диагноз, и он готовился к смерти. В обители он помолился, приложился к мощам блаженной, искупался в источнике и уехал. А через некоторое время из Америки приехали люди и от имени этого гостя искренне поблагодарили матушку, потому что после возвращения больного из России врачи никакой серьёзной болезни у него не обнаружили.

Первые молебны, крестины на источнике и первую литургию начали совершать в 1995 году. Тогда было ещё «чистое» поле: ни ограды монастырской, ни храма как такового. Протоиерей Виктор Матвеев (ныне настоятель храма Николы Зарецкого в Туле) первую литургию служил на фундаменте будущего храма; вместо алтаря были занавесочки, одеяла, вместо св. престола обычный столик.

Чудотворный источник в Колюпаново исцеляет от многих болезней. Батюшка всем говорил, чтобы приезжали к блж. Евфросинии:

– Водичка там будет до последнего дня. Даже когда будет антихрист и вода иссохнет везде, в Колюпаново вода не пропадёт.

Когда отцу Христофору исполнилось 80 лет, из-за немощей и болезней его отправили на покой. Это было при Владыке Максиме, с которым, к сожалению, по воспоминаниям монахини Михаилы и других чад, у батюшки не сложились отношения. Владыке наговорили, что он слепой, ничего не видит (в это время у батюшки начала развиваться глаукома), молитвы не может читать, немощный, и батюшку сняли с должности духовника епархии (назначили отца Василия Кубраковского) и из любимого храма Св. Димитрия Солунского, который он восстанавливал и в котором прослужил немало времени, перевели в храм св. Двенадцати Апостолов. Но отец Христофор (в то время ещё отец Евлогий) сказал:

– Я начал у св. Димитрия Солунского – там и кончу.

Он переживал это очень тяжело, для него это было как изгнание. Отец Христофор говорил, что «знает много и на память», и умолял Владыку разрешить служить, но матушка отца Василия очень хотела, чтобы духовником (епархии) стал её батюшка. Она даже говорила: «Пора ему, пусть он отдыхает, пусть мой батюшка будет». На эти слова ей заметили, что так говорить нельзя. Отец Христофор – великий старец, и им управляет Господь. И вскоре – прошло совсем немного времени – матушка отца Василия сильно заболела: у неё отнялся язык, и она не разговаривала. Это было явным наказанием Божиим. Поболев какое-то время, она умерла, а через год скончался скоропостижно и отец Василий.

Но это был, пожалуй, единственный скорбный период во взаимоотношениях батюшки с правящим архиереем, попущение Божие. А сам Владыка был ревностный. Именно в его правление нужно было открывать храмы вопреки мнению и настрою многих неблагожелательных или боязливых людей, в том числе и со стороны властей. Препятствия ставились очень большие, и административная волокита была неимоверная. Это многих пугало, и только самые верные отваживались доводить дело до конца, добиваясь приёма даже у Горбачёва.

Владыка навёл порядок и в самой епархии, убрав с должностных мест тех, за кем тянулись различные неблаговидные делишки. Всё это привело к тому, что Владыку «заменили». Владыка сам об этом так и говорил: «Милиционера за что не любят? За то, что он обличает жуликов. Так и меня».

А батюшку вскоре вновь перевели, какой и предсказал, в храм Св. Димитрия Солунского.

Владыка Максим удовлетворил его просьбу и разрешил служить, а митрополит Серапион, заступивший на кафедру после Владыки Максима, наградил батюшку званием почётного настоятеля храма Св. Димитрия Солунского с сохранением права служения. В этом же храме Владыка Серапион постриг батюшку в схиму. Это было 12 сентября 1987 года, в день памяти преподобного Христофора Римлянина.

Батюшка хотел, чтобы его назвали в честь прел. Амвросия Оптинского, которого очень любил, но Вл. Серапион не благословил, сказал, что дети не выбирают себе имени.

У батюшки было две награды, два наградных Креста и несколько Благословенных Грамот. По представлению митрополита Алексия (Коноплёва) в 1963 году Св. Патриарх Алексий I (Симанский) наградил архимандрита Евлогия правом служения божественной литургии с открытыми Царскими вратами до Херувимской песни, а два года спустя ко дню Святой Пасхи – вторым Крестом с украшениями. В 1976 году по представлению митрополита Ювеналия батюшка на Пасху был награждён Св. Патриархом Пименом правом служения божественной литургии с открытыми Царскими вратами до «Отче наш». В 1985 году по представлению митрополита Германа (тогда ещё архиепископа) в связи с восьмидесятилетием Св. Патриарх Пимен наградил батюшку Патриаршим Крестом.

До последних своих дней батюшка избегал человеческой славы. О нём знали и говорили многие и в России, и за рубежом, приезжали губернаторы, депутаты, министры. Когда незадолго до смерти у батюшки хотели взять телеинтервью в келии, он не согласился. Вопреки его желанию телеинтервью с ним взяли накануне праздника Воздвижения Честнаго и Животворящего Креста (1996 г.) у храма Св. Димитрия Солунского. Так он и остался запечатленным в фильме.

Батюшка был активным участником обретения мощей блаженного Иоанна Тульского. И до обретения мощей он частенько приходил на могилку и служил панихиду. За благословением на обретение мощей Блаженного Вл. Серапион ездил в Москву к Св. Патриарху Пимену. Когда копали, Владыка так умиленно читал Псалтирь, что все плакали, а батюшка сидел рядом, уже слепенький, и молился. И вот перед тем уже как дойти до главы, батюшка говорит:

– Осторожнее, осторожнее копайте!

Все побросали лопаты и стали отгребать землю совочками. Пошло благоухание! «Ой, Владыка! Идите сюда!». Владыка сам спустился в могилу, заплакал от благоухания и стал выгребать руками землю. Показались косточки, затем череп… А когда Владыка взял череп, то положил его батюшке прямо на голову.

*     *     *

Последние несколько месяцев батюшка сильно недомогал. По воспоминаниям лечившего его врача Валентины Алимовой, частенько давление у него было 70/30, а пульс 30. Последнюю свою службу Батюшка отслужил на Введение Божией Матери (4 декабря по н. ст.). После литургии он сидел на стульчике (на амвоне) давал крест, потом пришёл в алтарь.

– Кто тут? – спросил.

– Да я, батюшка, – ответил отец Вячеслав Гаврилов.

– Ну, возьми крест.

Отец Вячеслав взял крест, хотел положить его на престол, и в этот момент батюшка его обнял, чего раньше никогда не делал, и через пономарку ушёл.

В этот же день или на следующий с батюшкой случился инсульт. Отец Владимир Патрин, отец Виктор Захаров причащали его ежедневно. 9 декабря, спустя 30-40 минут после св. Причастия около 12.00 дня батюшка тихо и мирно скончался. Батюшка уже умер, а его чётки в руках ещё несколько минут тянулись: старческие пальцы привычно перебирали узелки. В этот день некоторые очевидцы, находясь за десятки километров от Тулы, видели как над городом стоял огромный огненный столп, уходящий в небо. Думали, что это чудо природы, а это Господь показывал людям святость почившего праведника.

Батюшку облачили, положили во гроб, который он много лет назад изготовил своими руками и отвезли в храм Св. Димитрия Солунского. Там он стоял три дня. За эти три дня очень многие чувствовали сильное благоухание, исходившее от гроба. На отпевании в храме Владыка Серапион говорил прощальное слово и настолько расплакался, что оператору, снимавшему на плёнку отпевание, велел это вырезать и не показывать. Владыка любил отца Христофора и в отношении каких-либо духовных или общецерковных вопросов всегда посылал духовенство за благословением к нему. А батюшка благословлял – и все получалось.

Но Владыка всё же недооценивал святость отца Христофора. Когда отец Христофор благословил начинать строительство монастыря в Колюпаново, он резко воспротивился, а батюшка на своём стоял:

– Будет монастырь.

Так всем и говорил постоянно: будет монастырь.

На отпевании Владыка стоял на коленях у престола, слёзы у него текли ручьём, и он всё причитал: «Ну прости меня, о. Христофор, я не знал, что ты такой! Я не знал, что ты такой!» – и продолжал безудержно плакать. Что ни говори, но дар слёз у Владыки был. В слове на отпевании он, всё также всхлипывая от слёз, сказал: «Дорогой отец Христофор! Как мы теперь без тебя будем? Тебя не хватает. Тула осиротела. Я только с тобою мог утешаться, ты меня понимал, но только я не всегда тебя слушался…»

Народ, пришедший на отпевание, вслед за Владыкой заливался слезами. Картина удивительная: редко увидишь, чтобы так по родным и близким сокрушались, как по отцу Христофору. Плакали все, начиная от Владыки, духовенства и кончая детьми, пришедшими со своими мамами и бабушками попрощаться с отцом Христофором. Но вместе с тем была и радость. Это редчайшее состояние человеческой души – плакать от радости. Люди в храме стояли, обливаясь слезами, а на душе у них была пасхальная радость. Отпевание и проводы стали духовным торжеством, люди вереницей все эти три дня, все двадцать четыре часа в сутки тянулись к гробу, прикладывая к живым мощам кто что имел: иконы, крестики, медальончики, поясочки, платочки…

Батюшка задолго готовил чад к своей смерти. Но говорил, что и по смерти их не оставит:

– Приезжайте на могилку ко мне и поговорите со мной, и я с вами побеседую.

И правда, все, приходившие в Венёв на могилку, общались с ним, как с живым. Такие радость и мир, и скорбей как не бывало! Он эту радость наяву всем передал. Когда его отпевали в храме Св. Димитрия Солунского и отец Вячеслав снял с головы покров, чтобы последний раз посмотреть на него, батюшка настолько очевидно улыбался, что это все заметили. «Ой, надо же! – воскликнул он, – да он ещё и улыбается! Такой довольный лежит!»

Когда в Венёве батюшку поставили в храме, влетело много-много птиц, они кружили без конца и чудно пели. А некоторые удостоились видеть потрясающую картину: стоит гроб, вокруг гроба священники, и за ними в три ряда один над другим, уходя ввысь под купол, – Ангелы и Небожители в красном облачении, и поют все торжественно и стройно. Здесь клиросные, тут Ангельский хор, а вокруг им птицы вторят! Картина сказочная!

После панихиды, когда стали гроб выносить, птицы начали вылетать из храма. Вылетели – и вокруг храма летают и поют. А когда батюшку поднесли к могиле и начали опускать, птицы прямо над могилой буквально пикировали и всё пели голосисто-голосисто! Диво было для всех, для всех – знамение, радость несказанная, и благоухание очень долго стояло! И потом эти птицы исчезли у всех на глазах так же внезапно, как и появились. И время от времени их ещё видели поющими у могилки до девяти часов вечера.

А на сорок дней в Венёв на могилку к нему приехали, наверное, не одна сотня людей, автобусами приезжали, и был настоящий праздник. На обратном пути до самой Тулы, пока ехали в автобусе, все видели необыкновенные райские сады, как бы миражом стоящие над горизонтом, небо голубое, пальмы дивные, кипарисы, дворцы необыкновенные, море плещущееся, реку золотую, а прямо крест. Чудно всё было, и водитель всю дорогу удивлялся: «Я никогда такого не видел!». Воистину у Бога обителей много!

А как стали к Туле подъезжать, всё постепенно исчезло. Так батюшка показал всем свои райские обители, что поныне и во веки веков непреложны слова Божии: «Праведницы во веки живут, и в Господе мзда их, и попечение их у Вышняго. Сего ради приимуг Царствие благолепия, и венец доброты от руки Гэсподни… яко дана есть от Господа держава вам, и сила от Вышняго» (Прем. 5, 6 главы). Аминь.

---

[1] Молитва по 17-й кафизме.

[2] Это, например: 1) Тульский биографический словарь. Т. III; 2) Протоиерей Владимир Патрин. Благодатный молитвенник. Тульские епархиальные ведомости. № 1 (21) январь 1997; 3) Галина Цветкова. Возлюби ближнего. Засечный рубеж. № 42 октябрь 2003; 4) Монахиня Серафима. Батюшка Христофор в моей жизни. Тульские епархиальные ведомости. №№ 7 и 8 за 2005 год; 5) Татьяна Каркешкина. Идеал пастыря (Тульские епархиальные ведомости. N2 2 (39) январь 2005 г.), «Я видел монаха» (Тульские епархиальные ведомости. №1 январь 2005 г.) и «Дивный носитель благодати Божией» (№2 (52) за февраль 2006 г.), а также иерея Александра Себякина «Старец Христофор».

[3] Митрополит Антоний (Кротевич) был на Тульской кафедре с 1954 по 1961 год, до этого был в Польше.

[4] Митрополит Ювеналий (Поярков) ещё в сане епископа был на Тульской кафедре с 1969 по 1977 года.

[5] Архиепископ Максим (Кроха) был на Тульской кафедре после Владыки Германа с 1986 по 1989 года.

[6] Татьяна Каркешкина. Идеал пастыря. Тульские епархиальные ведомости. № 2 (39) январь 2005 г.

[7] Архиепископ Антоний (Марценко) пребывал на Тульской кафедре с 1946 по 1952 гг. Затем был арестован и погиб лагерях.

[8] Из магнитофонной записи отца Христофора.

[9] Некоторая информация о святых и подвижниках благочестия Тульской епархии приводится в книге: Н.И. Троицкий. Тульские древности. Тула. 2002.

[10] Об этом вспоминала монахиня Параскева (Кисилёва).

[11] Известны Московский и Петербургский чудотворные списки, а о Тульском списке мало кто знает.

[12] Был на Тульской кафедре 1966 по 1969 гг.

[13] Об отце Михаиле Чудакове смотрите: Виктор Афанасьев. Пастырь из Епифани. Журнал Московской Патриархии. 1994. № 6.

[14] Здесь свидетельства расходятся. Одни утверждают, что первый этаж был построен Ангелами за одну ночь, другие – что второй этаж.

[15] Был на Тульской кафедре С 1977 по 1976 года.